Главная Реклама О Сайте Контакты

18.3 тестостерон это хорошо или плохо у мужчин

Категория: Вафельные трубочки | Автор: Gwerzal | Дата: 18.11.2014, 12:41 | Комментари: 1 |

Дорогие друзья! Пожалуйста, присылайте свои работы в журнал "Лексикон", и лучшие из них будут обязательно опубликованы. Благодарим тех, кто поделился  с нами своим талантом, спасибо читателям, приславшим письма в редакцию. Не существует авторов, которым не важна оценка читателя. Поэтому, пожалуйста, не забудьте прислать свой отзыв о прочитанном на электронный адрес журнала: . Ознакомиться с условиями Конкурса можно на страничке Конкурс. Всем удачи!

ЯНА ТЕМИЗ
Здравствуйте, меня зовут Яна Темиз, и я: москвичка, турецкая домохозяйка, многодетная мама; писатель, журналист, балетный либреттист; филолог-русист, преподаватель, автор нескольких учебных пособий... но многие зовут меня просто - Ехидна. Потому что так называется мой блог - ya_exidna.
Я живу в Измире; мне сорок восемь лет; мой муж турецкоподданный; у меня три дочери и одна внучка; я иногда ехидничаю и постоянно пишу.
Я написала несколько детективных романов: один из них ("Рай на земле") был издан в Петербурге в 2006 году, а недавно в Москве вышли еще два - "Сад камней" и "Призраки балета", и это начало серии из семи уже написанных и, надеюсь, следующих, пока только задуманных книг. По моим либретто поставлены балеты "Семь красавиц" (Баку), "Синдерелла" (Сараево, Измир, Харьков), "Катя и принц Сиама" (Екатеринбург), и я с удовольствием продолжаю сотрудничество с хореографами и театрами разных стран. Я колумнист русско-турецкого журнала "Компас-Pusula", а когда жила в Москве, то преподавала и написала "Практикум по русскому языку в таблицах, схемах, тестах и упражнениях" для поступающих в вузы, "Интегрированный курс русского языка и литературы" для учащихся 10-х классов, справочник "Секреты русской пунктуации" и еще штук семь учебных пособий... вы бы тоже превратились в Ехидну от такой жизни, да ведь?

Предыдущие публикации в Лексиконе: номер 58   номер 61   номер 67   номер 72   номер 82

_____________________________________________________________________________________________________ 

 Красный октябрь

 

Нина с детства думала, что каждый месяц имеет какой-то свой цвет.

Октябрь, например, красный. Мама любила конфеты, которыми их угощала соседка тетя Тоня. Тетя Тоня работала в магазине и иногда приносила оттуда всякие вкусности - и на тех конфетах было написано "Красный Октябрь". Нина не могла сама прочитать написанную не такими буквами, длинную надпись, но догадалась. Конфеты были разные, и названия Нина легко угадывала по фантику, но если названия разные, то почему мама всегда говорит о них одинаково: "Московские. Красный Октябрь"? И надпись та была одинаковая на всех конфетах: Нина собирала фантики, складывала их по всем правилам, чтобы играть в них вечером с Настей и Сережкой, - и вглядывалась в странную вязь закорючек, и увидела высокие "К" и "О", и проверила на календаре, как пишется название этого месяца. И наконец решилась спросить маму: "Здесь написано "Красный Октябрь", да, мам?" Какая-то замысловатая гордость не позволила ей спросить "Что здесь написано?" - хотя, с другой стороны... та же гордость была бы сильно задета, если бы догадка  оказалась неправильной, но Нина честно рискнула.

- Ну да, - равнодушно кивнула мама, - конечно, "Красный Октябрь", ты же умеешь читать!

"Я умею - буквы! - хотелось возмутиться Нине. - А не такие крючочки!" Но она промолчала. Главное - что она сама догадалась, и этой своей догадкой о смысле не букв, а закорючек каких-то очень потом гордилась.

Еще были конфеты, о которых тетя Тоня важно говорила "Рот-Фронт", и Нине было непонятно, что это за рот... да, конфеты надо класть в рот, но при чем тут какой-то фронт? Про октябрь было понятно: осень, красные листья, а когда красных листьев почти не остается, то вместо них, чтобы октябрь был нужного цвета, везде начинали вывешивать красные флаги и всякие, тоже в основном красные картинки и портреты. На многих красных штуковинах, которые мама называла странным словом "транспарант", Нина могла прочитать слова "октябрь" и "октябрьская". Нина придумала тогда, что октябрь должен быть красным, и люди вот так его украшают, как елку на Новый год, потому что красных листьев в городе мало, гораздо меньше, чем в сентябре желтых. Сентябрь был желтым, а октябрь красным. Потом все понятно: ноябрь серый, декабрь темный, почти черный, а после Нового года сразу белый-белый январь. Февраль голубой, март коричневый, апрель светло-зеленый... у каждого месяца свой цвет, радуга здесь ни при чем, Сережка, что бы ты понимал, дурак! Больше никому никогда не расскажу... ничего смешного... правильно Настя говорит, что мальчишки - дураки, вот! Я сама догадалась про Красный Октябрь, понял? И я выиграла твой фантик, дай сюда!  

В первом классе в октябре выяснилось, что ей очень нужны красные ботики. Как у Насти: ярко-красные и блестящие, в них, наверно, так весело шлепать по лужам и смотреть, как с них смывается грязь и из-под нее проступает красный глянцевый цвет, и Нине хотелось такие же. Маме, конечно, не скажешь... как ей скажешь? Она приходит с работы с сумками, потом устало и невкусно готовит на общей кухне, потом сердито стирает или гладит, и кричит на папу, и, больно дергая, расчесывает на ночь Нинину косу – когда ей сказать, что очень хочется красные ботики? Октябрь же красный: обязательно нужно что-нибудь красное, и у Нины к тому же были две красные полосочки на портфеле. А боты противно зеленые с какой-то неведомой бежевой зверюшкой сбоку. В них нельзя было идти в класс: октябрь означал, что надо носить с собой "сменку" - неудобные жесткие туфли в сером мешке на веревочке. Мешок можно было оставлять в раздевалке, но... Нина боялась.

В раздевалке - большой, разделенной на две части: для старших и младших, - возвышался над всеми высоким ростом и безраздельно царствовал Костыль. Так его называли. Нина была уверена, что именно так выглядит Кощей Бессмертный. Или Нушрок-Коршун из сказки про кривые зеркала. Худой, высокий старик: странные, как на старинных фотографиях, круглые очки в металлической оправе, костюм и галстук отглаженнее и лучше, чем у папы, - он с раннего утра следил за порядком в школьной раздевалке, запирал и отпирал какие-то подсобные двери, отвечал за звонок... кто он был? завхоз? сторож? школьная нянечка?

Однажды Нина пришла в школу очень рано, раньше всех. Школа была еще закрыта - и это было так страшно. Как может быть закрыта школа? Куда же тогда идти - опять домой? Нет-нет, по дороге в школу Нина всегда начинала улыбаться, даже если выходила в слезах. Опять домой? Только не это. И тут откуда-то к двери подошел (Нина вздрогнула)

Костыль и отпер ее. Неужели школу - этот огромный мир, это невероятное по

размерам здание, этот многоэтажный дом - отпирают простым ключом, как квартиру или комнату? Или ящик письменного стола. Для этого нужен какой-то особенный, очень большой ключ, похожий на золотой ключик. А если ключ самый обыкновенный - значит, заветную дверь отпирает особенный человек, почти колдун. Его имя было Константин Николаевич, все шепотом звали его Костыль, и он наводил порядок - и ужас на всю школу. Опоздать было страшно не потому, что запишут в дневник или что училка заругает и отправит к завучу... что завуч? или даже директор? Вот прошмыгнуть бы мимо Костыля... а то он так посмотрит. Он только посмотрит, но после этого в школу бегом побежишь, лишь бы не опоздать. Нина один раз видела, как он глянул на молоденькую учительницу: до звонка оставалось две минуты, а она приостановилась перед большим зеркалом, поправила что-то в прическе - и там, в зеркале, встретилась глазами со следящим за ней Костылем.

- Идите в класс, барышня! - негромко, но строго раздалось откуда-то сверху. – Опоздаете.  

Он никогда не повышал голоса. На перемене он сидел около раздевалки в кресле - как на троне.

- Куда это вы, молодые люди? Седьмой "А"? У вас еще два урока, вам здесь нечего делать. Что, Степанов, достал сигареты из куртки? Дай-ка сюда... еще раз увижу - отцу скажу. Барышни, кто уронил шапку - поднимите. Так, а вам, деточка, что потребовалось в раздевалке? Ах, физкультура? Ну иди возьми... хотя раздевалка для верхней одежды, а физкультурную форму надо носить с собой. Это что такое?! Это не твой шарф, сейчас же повесь обратно... ах, пошутил? ну-ну...

Он видел всё. Или все верили, что он видел всё. Он знал наизусть расписание уроков и помнил лица учеников: сбежать в кино (как это в книжках и фильмах школьники сбегали в кино? куда смотрел их школьный Костыль?!) было невозможно. Он следил за вещами: ничто не пропадало; он знал, у кого в кармане сигареты; он засек девчонок из пятого "Б", когда они красили губы, он... он был властелином школы и властвовал безраздельно. 

В тот день она забыла сменку. Хотела побыстрее уйти из дома - оставить позади недовольную маму, пахнущего перегаром отца, шум соседской ссоры, запах убежавшего молока и еще чего-то подгоревшего с общей кухни, жуткую темную лестницу в парадном. По дороге Нина, как обычно, смотрела на листья, замечала, много ли красных, а не желтых, шлепала по лужам - жаль, ботики не красные! - и к школе подошла уже с улыбкой.

Сменка! Мешок со сменкой остался в прихожей. Какой ужас - Костыль же не пустит в класс! Она прошмыгнула мимо него в раздевалку вместе со всеми, повесила, еле дотянувшись, пальто и быстро наклонилась, сделав вид, что переобувается.

Под вешалкой валялись красные ботики. Настины - или такие же. Рука сама потянулась, Нина надела один и передвинулась, чтобы половчее ухватить и второй. 

- Это твоя сменная обувь? - проскрежетало сверху. Нина замерла в одном красном-прекрасном, а во втором ужасно-зеленом ботиках. - Как тебя зовут?

- Ни... - задохнулась от страха она.

- Иди за мной, девочка Ни.

Костыль пошел куда-то, не глядя на нее, не сомневаясь, что она не посмеет ослушаться, и Нина не посмела. Все расступались, как будто исчезали с ее пути, и она обреченно, ожидая неизвестно чего, но наверняка очень плохого, пошла за удаляющейся, чуть сутулой спиной. К директору? Нет... и не в учительскую... куда же? Ей становилось все страшнее и хотелось в класс, на урок - писать крючочки, которые становятся буквами. Но без сменки не пустят.

Костыль остановился у двери под лестницей - Нина и не знала, что там есть дверь. Что это за дверь?! Связка ключей в старческой руке противно и пугающе зазвенела... точно Кощей! Или Нушрок... колдун!

 - Зачем ты взяла чужие сапожки, девочка Ни?

- Я просто... я забыла сменку... - в комнате были какие-то ведра, швабры, тряпки.

Неужели он хочет запереть меня в этом чулане?

- За что?! Я просто... я хотела их померить, потому что они красные! - выпалила Нина. Если успеть всё-всё объяснить, то и колдун может понять. - Я забыла сменку, а у Насти красные ботики, очень красивые, и я померить! Я ничего не сделала!

- Красные? - раздалось из глубины чулана. Нина медлила в дверях. Может, не запрёт?

 - Красные так красные... чтобы как флаг, что ли, девочка Ни?

- Нет, чтобы как листья! В октябре красные листья. И у меня полоски на портфеле.

- Разумно, девочка Ни. Раз листья и полоски, то... - Костыль вышел из чулана, - то тебе подойдут вот эти. Он протянул ей туфли - необыкновенной красоты туфли, лучше хрустальных башмачков, лучше Настиных ботиков! Не новые, но... почти: лакировка не потрескалась, а чуть-чуть замялась, и дырочки на ремешке - те две, на которые только и можно их застегивать, - не слились в сплошную рваную рану, и они были красные. Красные лакированные туфельки. В другой руке Костыль держал какие-то кеды.

- Кеды тебе не годятся, девочка Ни, - строго сказал Костыль. - Если у барышни красные полоски на портфеле, то ей нужны красные туфельки. Надевай, а то в класс не пустят. Настины сапожки вернешь на место.

- А эти... они чьи? - Нина с опаской и надеждой взяла туфельки.

- Теперь твои. А были моей внучки. Я здесь держу старую обувь. Если кто сменку забудет или кеды на физкультуру.

Внучки? Значит, Костыль - чей-то дедушка? Нина смотрела во все глаза.

- Можешь их взять совсем, девочка Ни. Если родители разрешат.

- Разрешат! - еще не веря, быстро сказала Нина. - Они и не заметят.

- Ну, беги тогда, а то опоздаешь.

Опоздать было очень страшно: Костыль безраздельно властвовал над школой, никто не смел опаздывать - и она не опоздала. Красные туфельки были прекрасны.  

 

...Нина сорвала красный кленовый лист и легкими шагами почти побежала по мокрому асфальту, чтобы не опоздать. Красные туфли и сумку - совершенно прекрасные! - она купила с первой зарплаты, но надела только сегодня: октябрь.

А погода теплая для Петербурга, и можно было пойти в туфлях. В красных туфельках. С красной сумкой, а не с жалкими полосками на жалком портфеле. С красным листом. И не опоздать: она никогда не опаздывала, даже на свидания.

"Черт! - вдруг подумала она, совершенно ясно вспомнив, как много лет назад бежала по школьному коридору, не сводя глаз с красных туфелек. И споткнулась, как тогда: чуть не упав. - Черт, я ведь так и не сказала ему "спасибо!" - нашему Костылю!"

"Смотри под ноги, девочка Ни!" - совсем как тогда, послышалось откуда-то сверху.

 

 

 Ледяная крошка

 

Взрослые всегда говорили: "Ты, конечно, любишь кататься..." - и было непонятно, вопрос это или они просто так. Взрослые же часто говорят с детьми просто так. Таким специальным тоном. "Ты, конечно, знаешь много стишков..." - это вопрос или уже приказание? "Ты, конечно, слушаешься маму..." - это вопрос или подозрение, что нет? А если никакой мамы нет - что отвечать? "Ты, конечно, любишь школу..." - это вопрос или... зачем вообще? Конечно, я люблю школу. Многие дети не любят, им там скучно, они не умеют работать... да-да, я вижу, как им трудно писать буквы. Мне тоже трудно, но я с удовольствием вожу ручкой по строке - хоть сто раз. Это же не школу катать. Ту школу я ненавижу. Я мерзну. А в классе тепло и уютно. Я люблю школу - и ненавижу катать школу. Выезжаешь на лед с огромным деревянным циркулем, выбираешь место, втыкаешь гвоздь одной ножки, чертишь огромный круг гвоздем второй - сыплется ледяная крошка... потом циркуль нужно отвезти к бортику или просто к сугробу, а вернувшись, найти свою только что вычерченную восьмерку. И провести ось симметрии углом конька... я еду через всю огромную восьмерку, надо держаться очень прямо, выставив конек буквой У, летит ледяная крошка... главное - не сбиться.

Школу катают часами. На наружнем ребре, на внутреннем. Вперед, назад. Тройки, параграфы, петли. Ноги в коньках мерзнут. Бабушка вяжет мне самые толстые носки, она добывает мне у знакомых собачью шерсть, она шьет из обрезков меха специальные чехлы на мои пальцы - в жестких ботинках ноги мерзнут нещадно. На произвольной мерзнут -  а на школе просто немеют. "Шевели пальцами", - советует бабушка. Но если начать шевелить - можно сбиться с линии: надо чертить восьмерку точно, попадая каждый раз след в след... я люблю писать буковки в тетради и промокать их промокашкой: в классе тепло. Я могу обводить буквы сто раз. Никто не может, всем скучно и хочется играть в снежки и на каток.

А я не понимаю, как это - хотеть на каток. Взрослые спрашивают: "Ты, конечно, любишь кататься?" - я понимаю, что надо что-то ответить. Но как ответить, люблю ли я дышать, или спать ночью, или мыть руки, - это просто надо, об этом не спрашивают, что за вопрос. Я молчу. "Какая она у вас... ледяная крошка!" - как-то сказал кто-то из них, не дождавшись ни слова.

Я - ледяная крошка, да. Я - девочка-зима. Девочка-январь. Я люблю январь. Из всей долгой зимы - только январь. В январе каникулы и почему-то светлеет - снега, что ли, больше выпадает? Трудно сказать, но декабрь мне кажется темным, а январь сразу светлым... серым, как часы столовые. Февраль - сырой, ветреный, опять почему-то темный.

На граните ограды Парка культуры, куда дедушка водит меня в свободные от официальных тренировок дни, появляется намерзший белый бархат инея - на нем интересно оставлять отпечаток ладони, только вот рука быстро мерзнет, и надо быстрее возвращать ее в мокрую варежку, и уже в варежке царапать по тому бархату какие-нибудь рисунки. Нет, не успеть, дедушка уходит вперед, я бегу, на красноватом, покрытом снежным мхом граните я оставляю лишь тонкую линию, она тянется за мной, летит снежная и ледяная крошка... завтра я буду искать отпечаток своей ладони, но его, конечно, уже не будет... и в феврале как-то особенно мерзнут щеки.

Ноги и руки мерзнут всегда. Иногда, уже на хореографии, в теплом зале, ногу сводит судорогой. Вида подавать нельзя: старая строгая балерина Кира Георгиевна прохаживается мимо нас с тонкой тросточкой в руке - ею она указывает на подъем-колено-локоть-кисть... только указывает, едва касаясь, но кажется, что может и ударить. Нет, она никогда, но... когда ногу сводит судорогой, трудно тянуть подъем - указующий перст тросточки около моего подъема, я слежу за лицом, я уже знаю, как закусить губу изнутри так, чтобы было не очень заметно и чтобы эта боль уравновесила и заглушила боль в ноге. Тросточка следует дальше, я пытаюсь пошевелить ногой... неужели это мое лицо в зеркале? на нем же слезы, а я не плакала.

Я ледяная крошка, я не должна плакать, плакать - значит таять, а я должна преодолевать трудности. Так говорит дед: преодолевать. В зале судороги проходят быстро. Я люблю танцевать: судороги и боль настигают меня только у станка, особенно если движения медленные. Я люблю быстрые жете, резкие большие батманы, я обожаю ролеве: на носочки и вниз, на носочки и вниз - боль проходит, можно отпустить губу. Я люблю хореографию: в зале тепло.

А кататься... а разве можно не кататься? Я думала, все ходят на каток и катают школу. И у них тоже мерзнут ноги. Самое приятное - начало, разминка: выходишь на лед, не успев замерзнуть, на разминке можно просто быстро ехать... ехать и ехать... ах, как я люблю скорость, за эти минуты свободного скольжения я иногда готова забыть о той боли, которая потом будет... ведь когда ноги согреваются и оттаивают, это очень больно. Гораздо больнее, чем судорога. Однажды в автобусе - мы едем с тренировки, мне лет семь, я стою, мои ноги уже обуты в сапоги и оттаивают... привычная боль. Передо мной сидит пожилая женщина, я невольно упираюсь в нее взглядом, но стараюсь смотреть в окно, чтобы она не заметила, как мне больно. "Какие у вашей девочки глаза! - вдруг говорит она деду. Я невольно отмечаю это "девочка" - не "дочка", не "внучка": конечно, откуда ей знать, кто я ему? и кто я вообще... я просто девочка, я никому никто? - Такая крошка - и такие глаза! Какие-то... ледяные! красавица будет!"

У меня ледяные глаза. Конечно, я же ледяная крошка. Я ненавижу ледяную крошку - этот хрустящий звук захода на сальхов, этот резкий удар зубцом для тулупа и флиппа... ледяная крошка преследует меня во время моего личного кошмара - прыжков. Одиночники - я одиночница, то еще словцо, если вдуматься... я всегда вдумываюсь в слова: девочка, крошка, одиночница, - одиночники должны хорошо катать школу. И хорошо прыгать. Остальное - скольжение, вращения, артистизм - дело наживное, любую научить можно. Одиночницы были нашим слабым местом. Не могли завоевать золото. Знаменитый тренер искал способных девчонок повсюду, я еще маленькая, я крошка, меня минует его стальной взгляд, меня не выберут... он придирчиво осматривает вычерченные мной петли. Разметает ногой в валенке ледяную и снежную крошку. Петли - самый трудный элемент, но я вчера два часа катала их в Парке Горького, дед неумолим, он вечно твердит о преодолении трудностей. Петли это трудность, и их надо преодолеть.

Я ненавижу катать школу в Парке Горького. Сюда приходят те, кто любит кататься: мальчишки и девчонки постарше останавливаются около меня и с любопытством смотрят на мои странные неторопливые проезды по одной и той же линии. Они портят мне восьмерку: резко притормозив, засыпают ее ледяной крошкой... восьмерка для петель маленькая, ее проще разместить где-нибудь в уголке, и я вру деду, который гоняет мешающих мне мальчишек, что нам задали катать петли. Мои петли под ногой тренера почти безупречны, я знаю.

Мне восемь лет, но я многое знаю совершенно точно. Просто смотрю, вдумываюсь - и знаю. Я хорошо катаю школу - я обречена. На одиночество и прыжки. Я боюсь прыгать двойные. Я очень тоненькая, мне не хватает сил. "Спину держи! Толчок! Да группируйся же!.. вставай - еще раз!" Прыжок - это преодоление, говорит дед. Прыжок - это заход, группировка, толчок, выезд, твердит тренер. Прыжок - это... это одиночество. Почти как смерть, так понимаю я. Удался выезд - жизнь продолжается до следующего прыжка, не удался - падение, лед, страх.

"Соберись! Сильней! Вставай - и на заход!" - холодная сталь в глазах тренера тверже моего ледяного взгляда. Сталь коньков тверже льда, я знаю: она превращает лед в мерзкую ледяную крошку. Я не поддамся - я прыгну. Я боюсь, но я...

"Вставай! Резче! Поехала!" - резкая боль в ноге, хуже судороги - черт, опять плохой выезд... лед под руками. "Вставай! Еще раз! Соберись! Вниз не смотри!" - лед под руками, ледяная крошка на щеке... это она тает, я же никогда не плачу.

"Как же ты каталась-то, девочка моя? - спрашивает врач, рассматривая черно-серый квадрат рентгена. - С переломом... хорошо, ботинок жесткий, зафиксировал. И не плачет ведь... ты поплачь, милая, тебе легче станет, вот я сейчас гипс... Все будет хорошо: через пару месяцев опять сможешь кататься, не расстраивайся, все пройдет!"

Я никогда не плачу, но... эти "девочка моя" и "милая", этот добрый голос... нет-нет, я должна преодолевать трудности. Я ледяная крошка, у меня ледяные глаза, если я заплачу, я растаю, как Снегурочка. Моя нога никогда не срастется, твержу я. Я преодолею эту трудность, я смогу.

Моя трудность - это лед и прыжки, это одиночество и беспомощность перед неизбежностью прыжка, когда понимаешь, что после еще нескольких шагов разбега ты должна взлететь, преодолев страх... мне много ночей снятся стальные глаза, хруст крошащегося под коньком льда и то, последнее падение. Я должна это преодолеть.

Моя нога не срастется, твержу я, я больше не смогу выйти на лед. Ногу под гипсом сводит судорогой. Я должна... да, я победила: она срослась неправильно.

Больше я никогда не каталась.

 

...ему казалось, что она постоянно преодолевает боль. Ему хотелось спросить, что у нее болит, но он не решался. Она улыбалась, говорила, быстро стучала каблучками, ловко управлялась с машиной, варила кофе, мыла посуду, обнимала его ночью - она была с ним уже несколько месяцев. И все это время в ее светлых глазах был какой-то лед - так ему казалось. Иногда она странно закусывала губу изнутри - почти незаметно, но он замечал.

Иногда она вздрагивала во сне, как будто падала. Иногда съеживалась, как от холода, даже если в спальне было тепло. Она была с ним, она принадлежала ему, она гладила его рубашки, она говорила, что любит его, но...

Он чувствовал ее боль. Он не знал, где она, эта боль, но чувствовал ее так ясно, как, говорят, чувствуют фантомные боли. Которых вроде бы не должно быть по всем физическим законам. Вот сейчас... что с ней?

...ногу свела привычная судорога. Она попыталась убрать ее с педали газа - хотя ах, как она любила скорость и скольжение, чтобы просто ехать и ехать по этой пустынной загородной дороге, но эта ледяная крошка, летящая навстречу в стекло... и судорога... надо осторожнее. Никаких рывков, никакого риска - точные, четкие движения, как будто катаешь школу. И помедленнее бы... черт, как же больно!

Нога срослась неправильно, она больше никогда не каталась - она всегда носила каблуки, потому что на плоской подошве нога болела сильнее. Она преодолевала все трудности, она закусывала губу изнутри, чтобы никто не заметил, она никогда не плакала... она была совсем одна. Она же... одиночница, да. Все фигуры своей жизни она вычерчивает в одиночку. Иногда даже совершает удачные прыжки.

Ледяная крошка вилась на дороге, но это ерунда, она справится с машиной... только вот судорога...

Он видел, что она вдруг сжала руль и привычно закусила губу. Сейчас они приедут домой, и он будет целовать это место на ее губе, которое он как-то особенно любил и жалел. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она хоть раз сказала ему о своей боли. Пожаловалась бы, поплакала - как любая женщина.

Но она не любая. Она любимая.

Иногда ему казалось, что у нее болит нога. Он гладил и целовал маленькие ступни с нежными гладкими пятками - на них не было ничего, что указывало бы на боль, и она всегда, даже дома ходила на каблучках, но он чувствовал: есть что-то, что мешает ей жить. И говорить с ним. Еще он точно знал, что у нее что-то болело  в душе - может быть, с самого детства?

Надо было самому сесть за руль: снег усилился, она может не... нет, она, конечно, справится, она так любит скорость, так красиво и точно ездит... что она делает, господи? Под колесами же лед, и видимость уже никакая... она никогда не рисковала, зачем ей такая скорость?

- Я не могу убрать ногу, - с трудом, сквозь сжатые зубы выговорила она. - Судорога...

Он быстро отстегнул ремень, наклонился и взял рукой ее щиколотку.

- Держи руль - удержишь? Вот так... не больно? Сейчас я потихоньку... не бойся. Держись! - он потянул ее ногу, почти убрав ее с педали газа. Скорость упала, он принялся как мог растирать ее подъем сквозь тонкую кожу сапога. - Где? Здесь или ниже? Подъем, да? Или ступня? Сейчас, девочка моя, сейчас, милая... все пройдет... так лучше?

...да, лучше - как будто оттаиваешь: больно, но точно знаешь, что скоро пройдет. Она смогла пошевелить пальцами и чуть потянуть подъем на себя, она уже легко могла контролировать педаль - все прошло, машина ехала медленно.

- Все, спасибо, - сказала она, - я справилась. Извини, что я тебя напугала. Это иногда бывает, ничего страшного!

.Я и не с таким справлялась. Если говорить этим насмешливым ледяным тоном, то... было больно внутри - нет, судорога совсем ни при чем, это внутри что-то оттаивает... как больно, господи!

"Девочка моя", "милая", "все пройдет" - эти слова, этот добрый голос, эта любовь - не может быть, чтобы это было для нее, она никогда такого не слышала... только тот врач... так давно.

Она остановилась около дома - удачный выезд, без помарок, я справилась, прыжок получился.

Только вот слезы в глазах - или это потому, что внутри что-то оттаяло? как же больно, что это?!

Он обнял ее, не дав ей выйти.

- Девочка моя, любимая... ты поплачь, пожалуйста. Все хорошо, видишь? Я с тобой, я всегда буду с тобой, если вдруг опять... судорога. Милая моя, хорошая, я же знал, что у тебя что-то болит, я так хотел... как-то преодолеть все это, понимаешь? Ты была как чужая, а ты же моя девочка, да? Ты плачь, ты потом мне все расскажешь - про эти судороги, про ногу, про всё... девочка моя любимая... так нельзя - все время одной... мы же вместе, да? всё пройдет, и... скоро январь, посветлеет...

Он целовал ее мокрые щеки и говорил какие-то простые, ласковые слова, которых она не слышала никогда. Внутри что-то болело - но она знала, что, когда оттаиваешь, всегда больно, а это, наверно, оттаивала душа? И поэтому болела - это пройдет... как он сказал? Все пройдет, моя девочка. Моя любимая девочка.

По стеклу стучала ледяная крошка, но ей было все равно... пусть себе. Лед, снег, зима - это страшно, только когда они у тебя в душе и некому растопить их.

...скоро январь - посветлеет.

Источник: http://lexicon555.com/october14/temiz.htm

Добавить комментарий!

Имя:
E-Mail:
Код:
Рецепт картофель из печенья
Введите код: